Холодова Екатерина: психолог в Челябинске лично и онлайн по всему миру
Когда в сердце кто-то умирает заживо….Знаете, я вижу такие истории в кабинете постоянно. Приходит человек и говорит мне про пустоту, которая вдруг поселилась там, где жила любовь. Рассказывает, как воздухом не хватает, как по ночам сидит и слушает, слушает, слушает, будто за стеной кто-то шагает. Но за стеной ничего нет. Только эхо его собственного отчаяния.
Меня часто спрашивают, почему прощание это самое сложное из всех человеческих испытаний, даже тяжелее, чем сама смерть иногда оказывается. Потому что смерть хотя бы категорична, она решает всё одним ударом, а вот прощание это дитя неопределённости, это зависание в пространстве между тем, что было, и тем, что будет. Это когда человек уходит, но его энергия остаётся во всех уголках твоей квартиры, во всех папочках телефона, в каждой третьей песне в плейлисте, и ты не можешь от этого избавиться.
Я помню одну женщину, которая рассказала мне, как два года назад её муж оставил семью, и вот прошло уже столько времени, а она всё ещё проверяет входящие письма, даже теперь, когда между ними целая вселенная обид и молчания. Это просто сделалось привычкой, условным рефлексом. Её организм привык к ожиданию как к кислороду, без которого просто не может дышать.
Вот в этот момент я обычно её спрашиваю просто и без умничества. А может всё это потому, что внутри вас ещё живёт та версия его, которая не ушла, та, которая была три года назад, когда всё было сладко и просто? И вы никак не можете похоронить именно эту версию, эту фантазию, этот образ человека, которым он мог бы быть, но которым он так и не стал.
Я знаю это ощущение из первых рук. Когда ты психолог, ты понимаешь механику человеческой боли, ты знаешь все эти психологические закономерности, которые учили в университете, но от этого знания боль не становится меньше. От боли просто не спасает никакое теоретическое понимание.
И вот ты ловишь себя на мысли, что неплохо бы сбежать. Не просто уехать на выходные к морю, нет. Убежать по-настоящему, на край земли, туда, где интернет не ловит, где телефон становится просто красивым чёрным кирпичиком в кармане, где ты на самом деле один и больше некого винить, кроме себя.
Я была в Непале два месяца. Жила в деревеньке, где люди не знали русского языка, где мой мир свелся к горам, молитвам в храмах и собственным мыслям, которые вдруг прозвучали невероятно громко в отсутствие привычного шума суеты. И знаете, что забавно? Боль не исчезла. Просто там она звучала по-другому, более ясно, без фонового шума, который обычно её заглушает.
На самолёте туда я думала, что это спасение, что я выбираюсь из сети привычных впечатлений, что вот сейчас разберусь со всем, пройду через какой-то обряд инициации в горах и спущусь вниз новой женщиной. Это был комплекс спасителя, живущий наяву. Я помню, как летела и представляла, что вернусь совсем другой, что вот сейчас слезы вытекут все, и на Гималаях останутся, замёрзнут на высоте и больше ко мне не вернутся.
Но ведь всё не так просто устроено в этой жизни. Организм то с собой брать не получается. И ноющее чувство в груди летит с тобой в трюме самолёта, как верный пёс. Иногда спит, иногда просыпается, иногда ты даже про него забываешь на часок-другой, но вот он опять напоминает о себе в три часа ночи.
Вот мне интересно, почему мы так зависим от этого состояния ожидания, от постоянной готовности к звонку или сообщению, которое, может быть, никогда и не придёт. Психологически это же по сути постоянная гиперактивированность нервной системы, когда мозг твой вырабатывает адреналин каждый раз, когда ты слышишь звуки, видишь уведомление, когда входная дверь скрипит. И вот уже месяц ты живёшь на этом адреналине, как алкоголик на спирте, забывая, что организму нужен покой.
Я часто описываю это состояние как паутину, но не обычную паутину, которую можно просто смести со стены. Эта паутина сделана не из шёлка. Она сделана из твоей же собственной надежды, из твоих ожиданий, из твоей веры в то, что всё может измениться. И каждый раз, когда ты пытаешься из неё вырваться, ты рвёшь себя, потому что паутина то как-то слишком прилипла к коже, слишком вросла в ткань твоей повседневной жизни.
Знаете, что самое странное? Когда я спрашиваю у женщин, почему они не удаляют его номер из контактов, они смотрят на меня, как я сумасшедшая. Типа, ты что, я его люблю, это же не выход, удалить номер. Вот только в чём разница между тем, чтобы его удалить, и тем, чтобы сидеть и смотреть на его номер, который ты никогда не позвонишь? Наверное, разницы нет никакой. Это всё одна и та же история про неспособность отпустить, про неумение сказать себе, что это закончилось.
Помню, я разговаривала с одной пациенткой про её дежурства в телефоне, про то, как она построила всю свою жизнь вокруг того, чтобы быть доступной для человека, который даже не знает, что она существует на его волне. Она была готова достучаться ему в любой момент, ответить за пять минут, пережить, если он читал и не ответил. Ну и вы представляете, что может быть более дикое напряженье? Это же концентрационный лагерь, только лагерь добровольный, где охранники это ты сама, где ты сама себе тюремщик и узник одновременно.
Здесь я хочу говорить не про бегство в классическом смысле. Это важно, потому что часто люди путают два совсем разных явления, два абсолютно противоположных по смыслу процесса. С одной стороны, есть панический побег, это когда ты не выдерживаешь и срываешься, когда это реактивно, как когда кошку облили холодной водой. А с другой стороны, есть осознанный уход, это когда ты смотришь на всю эту историю со стороны и говоришь себе стоп, это не здоровье, это болезнь, и мне нужно от неё вылечиться, и для этого мне нужно расстояние, не как избежание проблемы, а как инструмент, чтобы её увидеть.
Я часто использую метафору про картину, про то, что когда ты стоишь прямо перед картиной, буквально в два метра от холста, то видишь только отдельные мазки, только брызги краски, только отдельные штрихи и линии. Но когда ты отходишь на пять, на десять метров, вдруг видна вся композиция, видны связи между элементами, видна главная идея, которую художник хотел передать.
Так вот в отношениях то же самое происходит, когда ты внутри боли, ты ничего не видишь, ты реагируешь на каждый звук, на каждое слово, на каждое движение человека, поддаёшься каждому порыву ревности или надежды. А когда ты выходишь за пределы ситуации, вдруг становится видно, что это всё началось не с того человека, что это началось намного раньше, в твоём прошлом, в твоём детстве, в тех ранах, которые ты носишь в сердце.
Я помню, как одна моя пациентка вернулась из путешествия и первый раз за три года посмотрела на свои отношения совершенно объективно, холодным взглядом. И поняла, что она просто проигрывала старый сценарий, сценарий, который написала её мама много лет назад, когда не слышала, что говорила дочка, когда игнорировала её чувства и потребности. И вот этот человек, которого она любила, был просто актёром в этой дурацкой пьесе под названием мамина холодность.
Как только она это поняла, вопрос про него отпал сам собой, потому что она поняла, что любила не его, что любила образ, что образ этот был ей нужен, чтобы исправить то, что не исправилось в детстве, чтобы получить от него то, что так и не получила от матери. Вот так расстояние помогло ей разглядеть реальность.
Но вот прилетела она обратно домой, и больно удалось это только на время, потому что вернулась в квартиру и вот оно всё: все вещи на месте, все фотографии, все запахи, которые вдруг начинают кричать о прошлом. И понимаешь, что убежать от себя нельзя, убежать можно от людей, от мест, может быть даже от воспоминаний, но от себя нет, ты всегда беришь себя с собой, как улитка беришь свою скорлупку.
Я по образованию знаю, что побег от проблем это самая дешёвая уловка психики, это когда ты таскаешь свои комплексы везде, куда бы ни пошла, и вот ты в Таджикистане на высоте пять тысяч метров в горах, и вот из того же человека, на том же сломанном месте в душе, торчит та же занозка. Ничего не изменится, пока ты не посмотришь в глаза самому себе, пока не примешь себя такой, какая ты есть на самом деле.
Это парадокс такой, который я вижу часто в своей работе. Путешествие помогает, и в то же время путешествие не помогает. Оно нужно, чтобы отключить внешний шум, чтобы услышать себя, но если ты путешествуешь, чтобы не слышать себя, то это просто дорогое упражнение в самообмане, это деньги, выброшенные в окно.
И вот я в Непале сидела в монастыре на склоне горы, где вокруг только молчание и горы, и монах спрашивает меня, зачем я приехала в его край земли. И я ему рассказываю про боль, про потерю, про то, что нужно перезагрузиться и начать с нуля. А он смотрит на меня с такой улыбкой, что мне становится стыдно за свои жалобы, за свою попытку бежать. И говорит мне, что боль она как облако, облако проходит через небо, но небо остаётся небом, облако не может изменить небо, только небо может позволить облаку быть, может дать ему место в своих просторах.
И я поняла в тот момент, поняла совсем по-новому. Я пыталась изменить облако, переделать боль, пока вместо этого нужно было просто остаться небом, дать боли право на существование, не сопротивляться ей.
Есть такой момент в глубокой психотерапии, когда человек готов наконец посмотреть, не убегать, не отворачиваться, не переключать канал. А вот так взять и посмотреть, посмотреть в полный рост на всю историю.
И это страшнее, чем что-либо, потому что ты видишь свою роль в этой истории, и это не роль жертвы, которую любят играть люди, нет, это роль человека, который делал выбор, может быть подсознательно, может быть под влиянием страхов и травм, но выбор это был, ответственность это твоя была.
Я была в доме одной очень известной актрисы, и она рассказала мне про свой развод после двадцати лет брака, про то, как долго она не могла принять, что случилось. Её бывший муж был художником, человеком чувствительным и ранимым. И вот она говорит мне, что очень долго она его винила, винила за то, что он не пытался спасти брак, за то, что он просто ушёл, за то, что он был эгоист, который не захотел бороться.
И потом на каком-то моменте своей терапии, может быть после сотни сеансов, она поняла, правда поняла, а не просто знала intellectually, что она брак убивала постепенно, не ударами, не криками, а молчанием, игнорированием, требованиями, которые звучали как приказы, как приказания подчиниться. Она его просто не видела, смотрела на него, но его не видела, и вот он и ушёл от человека, который на него смотрит, но видеть его не хочет.
После этого осознания она поняла, что нужно извиниться, не ради того, чтобы вернуть его, нет, ради того, чтобы очистить себя, чтобы снять с себя этот груз вины и стыда. И она позвонила ему и просто сказала: я вижу теперь, что я сделала, я тебя просто не видела, спасибо, что выдержал столько времени со мной. И это было лучше, чем тысяча путешествий на край земли.
Вот я хочу вам одно сказать, то, что я поняла за свои годы работы с людьми. Расставание это не конец, это перемена формата, это то, что психологи называют трансформацией привязанности, перестройкой связи с человеком, переводом её в другой, менее интенсивный, но возможно более глубокий регистр.
Человек уходит, это факт, неоспоримый факт, и с этим нужно примириться. Но энергия, которую вы друг другу дали, она никуда не девается, она остаётся, только функционирует она по-другому теперь, работает в других слоях твоей психики.
Я знаю, это звучит как утешение для младенцев, как сладкая ложь, которую говорят, чтобы успокоить. Но когда я это говорю пациентам, они начинают плакать, кричать, и я вижу, что они понимают, что это правда, что это именно то, что они где-то глубоко знали, но боялись произнести вслух.
Я говорю иногда своим пациентам метафору про деревья: расставание это как когда деревья осенью теряют листья, листья падают, ветви становятся голыми, больно смотреть, пусто, саморазрушающе. Но дерево же не умирает, оно готовится к новому сезону, оно экономит силы, оно ждёт, оно верит. И весной опять будут листья, и они будут другие, может быть более красивые, может быть более сильные, и дерево будет по-прежнему живо, по-прежнему способно расти и развиваться.
И пока я это говорю, я вижу, как что-то сдвигается в глазах пациента, как появляется свет, маленький такой лучик надежды, который озаряет лицо и делает его моложе.
Есть восточная философия, которая говорит, что всё в мире временно, что все приходит и все уходит, что ничто не стоит на месте, что всё течёт, как река, и ты не можешь дважды войти в одну реку. Это не пессимизм, это реализм, это взгляд на жизнь таким, какая она есть на самом деле, без розовых очков и без иллюзий.
Вот я сижу в своём кабинете, смотрю на стены, смотрю на растения, смотрю на стопку историй, которые я накопила за свою работу психологом, и я понимаю, что всё это тоже когда-то уйдёт, что кабинет мой закроется может быть, что растения завянут, что я сама выйду на пенсию или переберусь в другой город, и всё это просто забудется, растворится в песках времени.
Но это не делает это менее ценным, нет, это делает это более ценным, потому что это не вечно, потому что это прямо сейчас, потому что я могу это трогать сейчас и ощущать сейчас, потому что время ограничено и поэтому бесценно.
Так и с людьми, так и с любовью, с отношениями. Да, он ушёл, да, больше его нет рядом, но время, что вы провели вместе, это было реально, это было сейчас, и его невозможно забрать, его нельзя отменить. Он нарезал след в вашей жизни, оставил отпечаток на вашем сердце, и этот след, этот отпечаток останется.
И вот я кажется перестаю поддаваться этому соблазну думать, что чем больше я переживу боль, чем больше я её ощущу, чем больше я буду мучиться и страдать, то тем больше я люблю, что страдание это мера любви. Это же большая ложь, это мазохизм в маске любви, это подмена понятий.
Любовь это не про страдание, любовь это про признание, про то, что человек был и есть и всегда останется частью твоей истории, что он повлиял на тебя, что он изменил тебя, что благодаря ему ты стала другой. И это хорошо, и это достаточно, и это честно.